Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

и становилось понятно, что так бывает не только в сказках и легендах. Что бывают действительно созданные друг для друга мужчины и женщины – и что это видно с одного взгляда. Они были удивительно похожи друг на друга – кудрявые и рыжевато—светловолосые, с одинаковыми большими светлыми глазами, еще более похожие смесью смущения, радости и легкой растерянности на лицах.

На девушке было светлое льняное платье, густо расшитое по подолу голубым и бирюзовым узором, на голове невесты покоился венок из белых колокольчиков, а одежда жениха оказалась лесных, зелено-коричневых цветов; его пышная грива так и осталась попросту стянута на затылке в низкий хвостик каким-то шнурком.

По разговорам в толпе Амир узнал, что юноша – родом с того самого хутора, куда ездил днем ранее Вердэн, и что свадьбу эту практически не планировали, от того жених и собрался поспешно и выглядел обыденно.

– Мэтти, это так вот жениха сестренки зовут, как услышал, что скоро война начнется, сразу же сказал ей, давай, мол, поженимся сразу – до осени не ждать… Обычно-то свадьбы все осенью играют, а тут вон как, – за правым плечом Амира возвышался Оро, попеременно вздыхая и переминаясь с ноги на ногу. – Я ему говорю – тебе куда, скворец, воевать? А он мне – когда имперцы маршем пойдут, они не спросят, а так меня от лихой судьбы да случайной стрелы будет взятая ответственность беречь, а не пустое обещание… И Майя туда же, чуть не в слезы, а и не думает, что характерно, отговаривать-то случае чего с ополчением идти. Ну вот что с ними делать скажешь?

– А зачем что-то делать? Они же друг друга любят? – тихо улыбнулся Амир

– Да маленькие они еще, Амир! Сестренке лет как тебе почти, разве что на годик побольше, а пареньку едва двадцатая зима минула!

– Уже не маленькие давно, – возразил всадник.

– Я не хотел тебя задеть, Амир, но ты же человек – а они элро, это… как-то рано, как ни крути!

– Ты лучше скажи, что тебя больше возмутило то, что они до осени не пожелали ждать и сейчас, в спешке и без обстоятельной подготовки, решили пожениться, – Амир не успел заметить, когда к ним протиснулся и Вердэн. – Мне вот, к слову, кажется, что парень этот все правильно сделал.

– Так-то оно правильно… да только вот всех на уши подняли, обормоты, – Оро ворчал уже больше для виду.

– Да ладно тебе, ну здорово же! Смотри, как все охотно помогли, за день всем Брамстоном столько еды наготовили, столы ломятся! – это снова Вердэн.

– Это от всех в качестве подарка молодым, у нас так часто делают, – кивнул Оро. – Ладно, я к сестренке поближе пойду!

И, ловко огибая собравшихся однопоселенцев, Оро двинулся к самой плотной кучке народу, окружающей жениха с невестой – видать, каждый считал своим долгом сказать что-то напутственное. Но вот – немного времени, и кучка начала расползаться, повинуясь указаниям Айду, незнакомого человека в одежде друида, Уаллэ и старшего МэкНайра, отца и невесты, и самого Оро.

Ярко горели факелы в чернильной темноте летней ночи. Расставленные по вынесенным на площадь столам светильники и свечи в простых подставках вторили им – и света хватало. Но все равно, когда встали жених и невеста под огромной березой, что росла с краю площади, у общего дома, зажгли Айду и брамстонский друид еще один огонь – в чаше-жаровне на гнутых ножках.

Вот Айду чертит на березе какие-то символы, а друид обносит дымящейся ветвью по кругу и дерево, и стоящих под ним. В одной руке – ветвь, а другой он сыплет на землю зерна, ограждая молодых и березу от прочего мира – из этого круга они уже выйдут не теми, кем в него вошли. Он же повязывает ленты на ветви – по три с каждой стороны, по две красные и по одной белой.

Молчаливым изваянием застыли по обе стороны от очерченного круга, где вершится обряд, отец девушки и Уаллэ – оба с клинками в руках, как защита нарождающейся новой семьи от того, что может прийти из ночной темноты.

Крепко сплелись руки молодых, вложенные одна в другую филидом, и внимательно слушают юноша и девушка слова ее, пока лилось из чаши на сомкнутые руки темно—красное вино, потом молоко – и в завершение чистая прозрачная вода. Айду говорила по-гаэльски, но Вердэн тихо шепотом переводил для Амира смысл сказанных фраз. Как она призывает в свидетели небо и землю, лес и воду в реке, ветер и огонь, как спрашивает у стоящих под березой влюбленных, согласны ли они пройти весь путь, отведенный судьбою, вместе, и что еще хотят они сказать друг другу еще перед ликом земли и неба, и всех сил, что призваны в свидетели. Жертвенные молоко, вино и вода из дальнего ручья впитывались в землю у корней свадебной березы, и молодые подтверждали каждый вопрос шаманки тихим «да». Это слово узнавалось и без перевода в любом языке. А вот что шептали друг другу, сомкнув объятия, Мэтт и Майя, уже никто не мог слышать – до того тихо они говорили.

И в самом конце, уже завершающую ритуальную фразу Айду произнесла на общем языке:

– Мэтти, где твой плащ?

– Вот, мне есть чем укрыть свою жену от холода – а от всяких невзгод я смогу ее защитить и так, – улыбнулся юноша, отстегивая фибулу, что на одном плече удерживала простой квадратный плащ с широкой узорчатой каймой – у каждой семьи, как уже знал Амир, узор был свой, особенный.

Мэтт накинул плащ на плечи невесты и, застегивая фибулу уже на ней, лукаво поинтересовался:

– Тепло ли тебе под моим плащом, любимая моя жена?

– Конечно, муж мой!

– Так выйдите теперь из круга ко всем – как супружеская пара, чей союз заключен не мною – но силами нашей земли и перед лицом наших богов, – Айду отступила от жаровни, бросив в нее напоследок горсть какой-то ароматной травы.

Живые изваяния—стражи обряда разом отмерли, вернув оружие в ножны, а на лица – улыбки. Когда молодожены вышли из круга, Амир снова потерял их из виду – родичи и друзья принялись поздравлять их. И почему-то из всей этой пестрой и шумной компании поздравляющих сильнее всего взгляд Амира зацепился за мать семейства МэкНайр: ее блестящие от слез, но счастливые глаза, ее руки, держащие румяную лепешку, поднесенную молодым – и то, как руки эти подрагивали в волнении. Чуть полноватые, мягкие руки с бледными веснушками на белой и тонкой коже, руки хозяйки большого дома и матери большой семьи, не знавшие ничего, кроме исконно женского труда…

У Айенги, его матери, руки были совсем другие – тонкие изящные пальцы, длинные, как у аристократки, да сухие узкие ладони, достаточно сильные, чтобы держать и рукоять меча, а не только травы и склянки с зельями да иглу с тканью. Совсем другие – но почему-то молодому всаднику подумалось, что и у нее, возможно, в таком случае тоже точно так же бы дрожали пальцы, сминающие румяную хрусткую корочку свежевыпеченного свадебного хлеба, протянутую молодой семье. Амир ощутил острый укол одиночества, тут же обругал себя мысленно за эгоизм, и, постаравшись выкинуть из головы эти непрошенные мысли, окунулся в праздничный шум.

И ему, надо признать, ловко удавалось и шутить со всеми, и здравицы говорить так, что никто не мог о его затаенной грусти даже догадаться – а вскоре от нее и в самом деле не осталось следа. Только легкий привкус понимания – надо жить сейчас, жадно пить каждый миг – потому что неизвестно, что будет завтра. Потому что всех ждут непростые времена, о которых немного страшно думать.

Напомнив себе, что все кажется страшным только тогда, когда еще не взялся за дело, Амир со всеми поднял очередной кубок.

Вопросы, как любил говорить его друг детства и наставник Йэстен, надо решать по мере их возникновения. Сейчас никаких особых вопросов не было – они появятся только тогда, когда они все – командование повстанцев из Брамстона, Айду с Верденом и северяне – отправятся в столицу. Значит, тогда и подумаем, что бы такого сказать или сделать, если потребуется, решил всадник.

Принятое решение Амира не суетиться лишний раз оказалось достаточно мудрым – через несколько